Фрагменты интервью с японистом Александром Мещеряковым

7 февраля 2026 года известному японисту, кавалеру японского ордена Восходящего солнца Александру Мещерякову исполнилось 75 лет. С  Александром Николаевичем беседовал Борис Куприянов специально для «Горький Медиа». Представляем фрагменты из интервью.

Александр Мещеряков. Конец шестидесятых, семидесятые годы и первая половина восьмидесятых стали пиком интереса к Японии как к экономическому гиганту и как к стране с мощной культурой и литературой. Японское кино в СССР тоже активно показывали, шли фильмы выдающихся режиссеров, затем начали снимать и совместные картины.
Мы учили японский язык по учебникам, где Иванов встречал Танаку на праздновании Первого мая. Грамматика в этих учебниках излагалась хорошо, но тексты были плакатные. А японского радио у нас просто нельзя было услышать. Единственное, что было мне доступно, так это «Голос Ватикана», вещавший на японском языке в полночь. Передача длилась полчаса.[...]

Но мне повезло. Я окончил университет в 1973 году, и именно тогда были организованы курсы синхронного перевода. Их учредил международный отдел ЦК КПСС. Причина была в том, что почти все лучшие переводчики с японского языка того времени были выходцами из Маньчжурии. Они ходили в японские школы, и для них японский язык был фактически родным. Но они уже успели постареть, встал вопрос о новой генерации.[...]

При поступлении на курсы синхронного перевода нам обещали поездку в Японию. Я никогда не хотел быть устным переводчиком, но мне очень хотелось попасть в Японию. Хотя я учился хорошо, меня срезали на экзаменах и на курсы не взяли. Но потом одна девушка, у которой был влиятельный отец, отказалась от учебы на курсах, и тогда меня взяли на ее место.[...]

Из Советского Союза в Японию отправляли проверенных людей, по два или по три человека. Меня ВЦСПС никогда бы в Японию не послал, потому что у них были свои прикормленные люди. Но туда поступил на работу мой знакомец Саша, он был немного младше меня. Мы как-то обслуживали одну делегацию. Ему выпало переводить, и он «поплыл». Я стал переводить за него, и все прошло нормально. Он был мне очень благодарен, и время от времени подкидывал мне поездки в Японию.
Обычно это были поездки на шесть или семь дней. Тоже тяжелая работенка, но я всегда выговаривал себе два часа на книжный магазин, и профсоюзники обычно шли мне навстречу. Основу своей японистической библиотеки я как раз и собрал в этих командировках.
Люди в делегациях попадались разные. Обычно один из Москвы, который уже бывал за границей и был в «обойме», а другой откуда-то из провинции, за границей оказавшийся зачастую вообще впервые. Это была такая награда за трудовые и иные заслуги.
Хорошо помню одну рязанскую доярку, Раечку — женщина, которая с коровами была на «ты», а тут попала в Японию. И она мне все время говорила: «Саша, я на ужин не пойду». Я спрашиваю, почему? А она говорит: «Меня тошнит от этой морской гадости». После моих уговоров шла на ужин и давилась.
Была еще одна женщина, которая, выходя на улицу в Токио, дрожала крупной дрожью. Я спрашиваю, что случилось, а она твердит только одно: «Сейчас против меня устроят провокацию!» Такой был у нее неподдельный страх перед мировым империализмом.[...]

В общем, я написал серию работ по древности, а дальше стал реализовывать свою мечту — прослеживать какое-то явление от начала до конца. Например, в какой-то момент мне вдруг пришло в голову: ну вот есть Фудзияма, я ее видел, японцы эту гору очень чтут, а было ли так всегда? И тогда я проследил историю восприятия Фудзи от древности до сегодняшнего дня. Оказалось, что в разные периоды отношение к этой горе было абсолютно разным, и Фудзи превратилась в национальный символ только в двадцатом веке. Получилась книга «Гора Фудзи: между землей и небом». Или вот еще. Все привыкли думать, что японцы как-то особенно чувствительны к природе. Вот я и посмотрел, как это получилось. Такое отношение возникло потому, что первичный интерес к природе был связан со страхом. Тайфуны, землетрясения — это воспринималось как знак того, что император управляет дурно, что в обществе недостаточно гуманности. Отсюда формировалось отношение к природе как к силе, на которую смотрят с восхищением, но и со страхом. Если происходит что-то аномальное, значит, с нами что-то не так. И тогда принимались меры. Молились, выпускали заключенных из тюрем, запрещали убивать животных. Наблюдали за мельчайшими изменениями в окружающей среде с большим вниманием. Со временем это переросло в эстетическое отношение к природе, потому что фокус внимания сохранялся, но смысл его постепенно менялся.[...]

Японское общество сегодня чрезвычайно благополучное. Проблемы, конечно, есть, но в целом оно очень благополучное и малоконфликтное. Продолжительность жизни — самая высокая в мире, преступность чрезвычайно низкая, войн нет, с голода никто не умирает. Для общества это хорошо, а для литературы плохо. О чем писать? Ну вот пишут: я пошел с девушкой в кафе, там пирожок был не такой вкусный, как давеча. Понятно, что и это может быть проблемой, но для литературы это, мягко говоря, убийственно.
Я не очень хорошо знаю текущую современную японскую литературу, но из того, что мне попадается и что мне рекомендуют, мне по-настоящему интересно тогда, когда автор пишет не о сегодняшней Японии, а о Японии прошлого. Там, где были социальные конфликты, где смерть подстерегала жизнь за каждым углом. Когда общество очень сытое, люди, конечно, начинают копаться в себе, в своих чувствах, эмоциях. Это может быть тонко сделано, но лично меня это редко задевает. Еще и потому, что в нынешней Японии (как, впрочем, и во всем остальном «цивилизованном» мире) стало мало чудаков, людей с «вывертом». Всеобщее образование по одним и тем же учебникам, уничтожение региональных культур, диалектов и говоров, проживание в «человейниках» этому не способствуют.[...]

Возьмите японские сады. Вот говорят: как изящно и красиво, а изначально сады устраивали потому, что боялись дикой природы. Идея была такая: мы создадим на ограниченном пространстве модель идеальной, замиренной природы, чтобы сюда ни один злой дух не проник. Первые руководства по садовому искусству прямо говорили: если поставишь камень не туда, куда нужно, это принесет несчастье тебе и твоей семье. А дальше это постепенно превращается просто в «делать красиво», и современное садово-парковое искусство уже никакого отношения к злым духам не имеет. Но красота осталась, она работает сама по себе.[...]